ЛОБСАНГ РАМПА ИСТОРИЯ РАМПЫ 11 страница

Люди вошли в подземелье, четверо носильщиков взяли тело и вложили его в легкий деревянный саркофаг, стоявший у стены. Затем, подняв его на плечи, они последовали за факелоносцами прочь из подземелья, мимо ванн с селитрой, прочь из помещений египетских бальзамировщиков. Недалеко от выхода на поверхность тело поместили в камеру, куда скупо просачивался дневной свет. Здесь его вынули из грубого деревянного саркофага и уложили в другой, в точности повторяющий форму тела. Руки скрестили на груди и туго запеленали бинтами. К ним привязали папирус с жизнеописанием умершего.

Сюда несколько дней спустя пришли жрецы Озириса, Изиды и Гора. Здесь они произнесли напутственные молитвы, служившие душе проводником в Загробном Мире. Здесь волшебники и маги древнего Египта также создавали свои Мыслеформы, которые охраняли бы тело покойника и предотвращали вторжение грабителей в гробницу и нарушение покоя умершего.

По всей земле Египта было объявлено о суровых карах тем, кто осмелится осквернить гробницу. Приговор гласил: вначале грабителю вырвут язык, затем отрубят кисти рук. Через несколько дней ему вспорют живот и по шею зароют в горячий песок, где он и проведет последние часы жизни.

Гробница Тутанхамона вошла в историю благодаря проклятию, которое пало на тех, кто ее вскрыл. Все, кто вошел в гробницу Тутанхамона, вскоре умерли либо страдали от загадочных неизлечимых болезней.

Египетские жрецы обладали знанием, утраченным для современного мира, знанием сотворения Мыслеформ для выполнения задач, непосильных для человеческого тела. Но в утрате этого знания нет большой беды, ибо каждый, немного попрактиковавшись и проявив известную настойчивость, может создать Мыслеформу, которая станет действовать во благо либо во зло.

Какой поэт сказал: «Я капитан своей души»? Этот человек сформулировал великую истину, возможно, более великую, чем он это осознавал, ибо Человек действительно является капитаном своей души. Люди Запада рассматривают предметы материальные, механические — словом, все, что имеет отношение к земному миру. Они пытаются исследовать и космос, однако им не удается исследовать самую глубокую из тайн — подсознание Человека, ибо Человек на девять десятых — подсознание, а это означает, что сознание составляет всего одну десятую Человека. Всего лишь одна десятая человеческого потенциала подчиняется его осознанным командам. Человек, сознание которого составляет полторы десятых, уже гениален, но гении на Земле однонаправленны. В иных областях они обычно весьма несовершенны.



Во времена фараонов египтяне хорошо знали силу подсознания. Он хоронили своих фараонов в глубоких гробницах и, пользуясь своим мастерством, своим знанием человеческой природы, творили заклинания. Они сотворяли Мыслеформы, которые охраняли гробницы почивших фараонов и отпугивали злоумышленников, грозя им страшными болезнями.

Вы сами тоже можете создавать Мыслеформы, которые будут творить добро, но убедитесь сначала, что они предназначены для добра, ибо Мыслеформа не отличает добра от зла. Она способна творить и то и другое, но злонамеренная Мыслеформа, в конечном счете, грозит возмездием своим создателям.

История Аладдина — это фактически история сотворенной Мыслеформы. Она основана на одной старой китайской легенде, — легенде, которая до последнего слова правдива.

Воображение — это величайшая сила на Земле. К сожалению, названо оно неудачно. При употреблении слова «воображение» человеку автоматически приходит в голову этакий разочарованный тип с невротическими склонностями, однако нет ничего, что было бы дальше от истины. Все великие мастера искусства, великие художники и великие писатели должны обладать блестящим контролируемым воображением, в противном случае они не смогут представить себе в законченном виде произведение, которое пытаются создать.

Если бы мы в повседневной жизни в полную силу использовали воображение, мы достигли бы того, что сейчас считаем чудом. Допустим, дорогой нам человек страдает от некоей болезни, неподвластной современной медицинской науке. Такого человека можно вылечить, если создать Мыслеформу, которая войдет в контакт с Высшей Сущностью больного и поможет этой Высшей Сущности материализовать и создать новые органы. Так, человек, страдающий диабетом, мог бы при оказании соответствующей помощи воссоздать поврежденные участки поджелудочной железы, ставшие причиной болезни.

Как создать Мыслеформу? Ну, это легко. Сейчас мы в этом разберемся. Прежде всего, необходимо определить для себя, что вы хотите совершить, и точно знать, что это будет во благо. Затем следует призвать на помощь воображение и зримо представить себе желаемый результат. Предположим, недуг вызван поражением какого-то органа. Если мы хотим создать Мыслеформу в помощь этому человеку, мы должны зримо и точно представить, что он стоит перед нами. Мы должны постараться представить себе пораженный болезнью орган. Имея перед собой зримый образ пораженного органа, мы должны представить, как он постепенно восстанавливается, и мысленно передать позитивное утверждение. Итак, мы создаем Мыслеформу, зримо представляем себе человека, представляем, как Мыслеформа встает рядом с ним, и с помощью сверхъестественных сил проникаем в тело больного и исцеляющим прикосновением заставляем болезнь исчезнуть.

Во всех случаях с созданной нами Мыслеформой надо говорить твердым, уверенным голосом. Здесь ни на секунду не должно быть даже намека на отрицательные чувства или нерешительность. Говорить следует по возможности самым простым языком и предельно прямо. Мы должны говорить с ней так, как говорили бы с очень отсталым ребенком, ибо Мыслеформа не имеет разума и может воспринимать лишь прямые команды либо простые утверждения.

Какой-нибудь орган может быть поражен язвой, и тогда мы говорим Мыслеформе: «Сейчас ты исцелишь такой-то орган». Язва затягивается.

Это надо повторять несколько раз в день, и если вы представите себе, как ваша Мыслеформа действительно берется за дело, то она и в самом деле заработает. Она работала у египтян, может работать и у людей нынешних времен.

Есть множество достоверных примеров того, что в гробнице обитает некая призрачная фигура. Причина в том, что либо умершие, либо кто-то другой мыслил настолько интенсивно, что, в конечном счете, создал фигуру из эктоплазмы. Во времена фараонов египтяне хоронили набальзамированное тело фараона, прибегая к таким крайним методам защиты, что их Мыслеформы могли оживать даже тысячелетия спустя. Они предавали рабов медленной и мучительной смерти, говоря им, что в загробной жизни они получат избавление от страданий и боли, если, умирая, они предоставят некую субстанцию, из которой и создается основная Мыслеформа. В истории археологии зафиксировано множество случаев появлений призраков и исцелений в гробницах, и все это всего лишь следствие абсолютно естественных, абсолютно нормальных законов.

При наличии небольшого практического опыта Мыслеформы может создавать каждый. Однако, во всех случаях вы, прежде всего, должны сосредоточиться на добром начале вашей Мыслеформы, ибо если вы попытаетесь создать злонамеренную форму, то такая Мыслеформа непременно обратится против вас и, возможно, нанесет вам тяжкий вред в физическом, ментальном либо астральном состоянии».

Следующие несколько дней были очень суматошными: получение транзитных виз, последние приготовления, упаковка вещей и отправка их к друзьям в Шанхай. Мой кристалл был бережно упакован и отправлен туда же, чтобы я смог воспользоваться им в будущем, также и мои китайские документы, которые, кстати, уже видели довольно многие люди, облеченные властью.

Мои личные вещи я свел к абсолютному минимуму, состоящему из одного костюма и одной смены белья. Утратив всякое доверие к чиновникам, я обзавелся фотокопиями всех документов, — паспорта, билетов, медицинских справок — словом, всего!

— Вы придете меня проводить? — спросил я моих негритянских друзей.

— Нет, — ответили они. — Из-за цвета кожи нас туда и близко не подпустят!

Наступил последний день, и я на автобусе отправился в порт. Я предъявил билет, держа в руках лишь небольшой чемодан, и был встречен вопросом о том, где находится остальной мой багаж.

— Это все, — ответил я, — больше я ничего не везу. Чиновник был явно озадачен и подозрителен.

— Подождите здесь, — пробормотал он и поспешно скрылся где-то в глубине конторы. Через несколько минут он появился в сопровождении начальника.

— Это весь ваш багаж, сэр? — спросил тот.

— Весь, — ответил я.

Он нахмурился, просмотрел мои билеты, сверил подробности с записями в книге и удалился, унося с собой и книгу, и билеты. Десять минут спустя он вернулся с выражением крайней озабоченности на лице. Вручая мне билеты и остальные документы, он сказал: — Все это выходит за рамки всяких правил. В такой дальний путь в Индию — и без багажа!

И покачав головой, он ушел. Первый чиновник, по-видимому, вообще решил умыть руки и даже не пожелал ответить, когда я спросил, где стоянка корабля. Наконец я взглянул на несколько новых бумажек у себя в руках и обнаружил среди них посадочный талон, где была вся необходимая информация.

До нужного причала пришлось довольно долго идти пешком, а добравшись до места, я увидел нескольких полицейских, слонявшихся поблизости и присматривавшихся к пассажирам. Я подошел, предъявил билет и поднялся по сходням на борт. Спустя примерно час в мою каюту вошли двое и спросили, почему у меня нет багажа.

— Но, дорогие мои, — сказал я, — я полагал, что это страна свободных людей! С какой стати я должен обременять себя багажом? Это мое дело, что брать с собой, а что — нет.

Бормоча себе под нос что-то невнятное, он покрутил в руках документы и сказал: — Ну, должны же мы убедиться, что все в порядке. Чиновник подумал, что вы пытаетесь бежать от правосудия, поскольку едете без багажа. Он только хотел убедиться.

Я указал на чемодан.

— Все, что мне нужно, находится здесь; до Индии мне хватит; а в Индии я получу остальной багаж.

Он вздохнул с явным облегчением: — А! Так у вас есть еще багаж в Индии? Тогда все в порядке.

Я улыбнулся в душе и подумал: «Всякие неприятности и недоразумения с въездом и выездом из страны возникают у меня только тогда, когда я делаю это легально и имею при себе все документы, требуемые чиновным аппаратом».

Жизнь на борту была весьма однообразна, пассажиры ревниво соблюдали классовые различия, а слух о том, что у меня с собой «всего один чемодан!», совершенно изолировал меня от их общества. Поскольку я не вписывался в их снобистские нормы, я был одинок, словно заключенный в камере, с той, правда, громадной разницей, что у меня была свобода передвижения. Было даже забавно наблюдать, как другие пассажиры велели стюарду передвинуть на палубе их кресла хоть немного подальше от меня.

Из нью-йоркского порта мы пришли в Гибралтарский пролив. Пройдя Средиземное море, мы зашли в Александрию, затем направились в Порт-Саид и по Суэцкому каналу вошли в Красное море. Я очень тяжело переносил жару, вода в Красном море чуть ли не кипела, но наконец-то, оно осталось позади, мы пересекли Индийский океан и подошли к причалу в Бомбее. В этом городе у меня были кое-какие друзья, буддийские священники и другие, и я целую неделю провел в их обществе перед тем, как продолжить путешествие через всю Индию в Калимпонг. В Калимпонге было полным-полно коммунистических шпионов и газетчиков. Жизнь вновь прибывших превратилась в бесконечный кошмар бессмысленных вопросов, на которые я, впрочем, не отвечал, идя к своей цели. Эта склонность жителей Запада вечно совать нос в чужие дела была для меня совершенно непостижимой загадкой.

Я был рад покинуть Калимпонг и отправиться в родную страну, в Тибет. Моего приезда ждали, и я был встречен группой высокопоставленных лам, переодетых бродячими монахами и торговцами. Мое здоровье быстро ухудшалось и требовало частых остановок и отдыха. После долгого пути, примерно десять недель спустя мы прибыли в уединенный монастырь высоко в Гималаях над долиной Лхасы. Монастырь этот был так мал и неприступен, что китайские коммунисты оставили его в покое.

Несколько дней я отдыхал, пытаясь хоть немного восстановить силы. Отдыхал и медитировал. Сейчас я был дома и впервые за многие годы был счастлив. Вся лживая и предательская натура людей Запада казалась теперь кошмарным сном. Каждый день ко мне небольшими группами приходили люди рассказать о событиях в Тибете и послушать мои рассказы о странном и жестоком мире за его границами.

Я посещал все богослужения, находя утешение и отраду в знакомых ритуалах. Тем не менее, я словно стоял особняком как человек, готовящийся умереть и снова вернуться к жизни. Человек, готовящийся подвергнуться одному из самых странных испытаний, которые выпадали на долю живого существа. Впрочем, такое ли оно странное? Многие наши высшие Адепты совершали это из жизни в жизнь. Сам Далай-Лама делал это, время от времени переходя в тело новорожденного ребенка. Однако разница была в том, что я собирался перейти в тело взрослого человека и переплавить его тело в свое, изменяя молекулу за молекулой всю плоть, а не одно лишь «я». Хоть я и не христианин, однако в соответствии с требованиями программы моих занятий в Лхасе я читал христианскую Библию и прослушал о ней ряд лекций. Я знал, что в Библии повествуется, как в тело Иисуса, Сына Марии и Иосифа, вошел «Дух Сына Божьего», и он стал Христом. Я также знал, что христианские прелаты созвали в шестидесятом году нашей эры Собор, чтобы запретить ряд поучений Христа. Было запрещено упоминание о Реинкарнации, запрещено учение о переходе в иное тело, равно как и многие другие вещи, которым учил Христос.

Из окна без стекол я взглянул на раскинувшуюся далеко внизу Лхасу. Трудно было поверить, что всем здесь заправляют ненавистные коммунисты. В то же время они пытаются завоевать умы молодых тибетцев чудесными посулами. Мы называли это «медом на острие ножа», — чем больше слизываешь мед, тем скорее открывается острое лезвие. Вблизи Парго Калинг стояли сторожевые посты китайских солдат. Китайские войска сторожили входы в наши храмы, подобно пикетам забастовщиков на Западе, и издевались над нашей древней религией. Монахи подвергались оскорблениям и даже избиениям, к этому же подстрекались безграмотные крестьяне и пастухи.

Здесь, над этой почти недоступной пропастью, мы пребывали в безопасности от коммунистов. Все скалы вокруг нас были изрыты сотами пещер, к которым вела единственная тропа, извиваясь по самому краешку обрыва. Оступившихся в пути ждала двухтысячефутовая бездна. Здесь, отваживаясь выйти наружу, мы надевали серые одежды, чтобы сливаться со скалами. Серые одежды помогали нам прятаться от случайных взглядов китайцев с биноклями.

Вдали я видел китайских специалистов с теодолитами и мерными шестами. Они, как муравьи, ползали повсюду, вбивая в землю колышки, делая записи в тетрадях. Перед солдатом прошел монах, и китаец ткнул его штыком в ногу. В двадцатикратный бинокль, мой единственный предмет роскоши, мне хорошо был виден поток хлынувшей крови и садистская ухмылка китайца. Бинокль был хорош, ибо позволял видеть гордый дворец Поталы и мой родной Чакпори. Но вот в мысли закралась подспудная тревога, чего-то здесь не хватало. Наведя бинокль, я пригляделся внимательнее. Ничто не тревожило водную гладь Озера Храма Змея. На улицах Лхасы ни одна собака не рылась в кучах отбросов. Ни птиц, ни собак! Я обернулся к стоявшему рядом монаху.

— Коммунисты всех их перебили себе в пищу. Собаки не работают, значит, не имеют права на жизнь, — заявили коммунисты, — однако еще могут сослужить нам службу, став продуктом питания. Теперь иметь собаку или кошку или любое иное животное считается преступлением. — Я с ужасом уставился на монаха. Иметь домашнего любимца — преступление! И я инстинктивно снова взглянул на Чакпори.

— Что же там случилось с нашими кошками? — спросил я.

— Убиты и съедены, — последовал ответ.

Я вздохнул и подумал: «О! Если бы я мог поведать людям правду о коммунизме, о том, как они на самом деле обращаются с людьми и животными. Если бы Запад не был так щепетилен!» Я вспомнил о небольшой общине монахинь, о которой недавно услышал от одного высокопоставленного ламы. Находясь в пути, он случайно наткнулся на единственную монахиню, оставшуюся в живых, которая и рассказала ему всю эту историю перед тем, как умереть у него на руках. На ее монашескую общину, поведала она, напала озверелая банда китайской солдатни. Они осквернили все Святыни и разграбили все, что имело хоть какую-то ценность. Они сорвали одежду с престарелой настоятельницы и облили ее маслом. Затем подожгли монахиню и, радостно гогоча, слушали ее крики. Наконец несчастное обугленное тело замерло на земле, и один из солдат распорол его штыком, чтобы убедиться, что перед ним труп.

Старых монахинь раздели и проткнули раскаленными железными прутами, так что все они умерли в страшных мучениях. Молодых монахинь насиловали на глазах друг у друга, причем за три дня пребывания солдат в общине каждая подверглась насилию от двадцати до тридцати раз. Потом, по-видимому, наскучив этой «забавой» или просто устав от нее, они набросились на монахинь в последнем приступе зверской ярости. Одним женщинам отрубали конечности, другим вспарывали животы, третьих нагими выгоняли на лютый мороз.

Небольшая группа монахов, шедшая в Лхасу, случайно столкнулась с ними и попыталась как-то помочь, отдавая женщинам свои одежды, стараясь поддержать в них огонек чуть теплившейся жизни. Однако отряд китайских солдат, тоже шедший в Лхасу, напал на них и расправился с монахами с такой дикой жестокостью, что об этом невозможно писать. Покалеченных и безнадежно изуродованных монахов разогнали нагими по морозу, пока они не умерли от потери крови и холода. Осталась в живых лишь одна женщина; она упала в канаву и спряталась под молитвенными флажками, которые китайцы сорвали с шестов. Долгое время спустя к месту чудовищной расправы подошел этот лама с мальчиком-послушником, и вдвоем они услышали из уст умирающей монахини всю эту историю.

О! Рассказать бы Западному миру обо всех ужасах коммунизма, — думал я, но, как впоследствии убедился на собственной шкуре, на Западе невозможно ни писать, ни говорить правду. Все ужасы должны быть сглажены, на всем должен быть налет «благопристойности». А коммунисты разве «благопристойны», когда насилуют, калечат и убивают? Если бы на Западе прислушались к достоверным рассказам тех, кто перенес эти мучения, им наверняка удалось бы уберечь себя от подобных ужасов, ибо коммунизм коварен, как раковая опухоль, и пока люди готовы думать, что этот чудовищный культ — всего лишь иное политическое течение, до тех пор народам мира угрожает реальная опасность. Как человек, много выстрадавший, я сказал бы — покажите людям в печати и в зримых образах (пусть самых чудовищных), что творится за «Железным занавесом».

Пока я размышлял над всем этим, лихорадочно блуждая взглядом по раскинувшейся передо мной долине, ко мне в комнату вошел, опираясь на палку, сгорбленный старец. Лицо его было покрыто морщинами — следами страданий, — на выдающихся скулах кожа была туго натянута, словно высушенный пергамент. Я увидел, что он слеп, и встал, чтобы подать ему руку. Его пустые глазницы пылали огнем, а движения были неуверенными, как у тех, кто ослеп недавно. Я усадил его рядом с собой и ласково взял за руку, думая о том, что на этой оккупированной земле мы уже ничем не сможем облегчить его страданий и унять боль в его воспаленных глазницах.

Он терпеливо улыбнулся и сказал: — Ты хочешь знать о моих глазах, Брат. Я пребывал на Священной Дороге, простираясь ниц у Гробницы. Вставая на ноги, я поднял глаза на Поталу, и, к моему несчастью, на линии моего взгляда оказался китайский офицер. Он обвинил меня в том, что я посмотрел на него заносчиво и даже оскорбительно. Меня привязали веревкой к его машине и поволокли по земле на площадь. Туда же согнали толпу зрителей, перед которыми мне вырвали глаза и швырнули в лицо. На моем теле, как ты наверняка заметил, множество полузаживших ран. Люди привели меня сюда, и я рад тебя приветствовать.

Я ахнул от ужаса, когда он раскрыл свои одежды, ибо его тело было сплошной открытой раной после того, как его волокли по дороге. Я хорошо знал этого человека. Еще, будучи послушником, я изучал под его руководством вопросы разума. Я знал его и тогда, когда стал ламой, ибо он был одним из моих восприемников. Он был в числе тех лам, с которыми я спустился в глубокие подземелья Поталы, чтобы подвергнуться Церемонии Малой Смерти. Теперь он сидел рядом со мной, и я знал, что его смерть уже не за горами.

— Ты много путешествовал, многое увидел и испытал, — сказал он. — Теперь последним моим заданием в этой инкарнации будет помочь тебе окинуть взглядом с помощью «Хроники Акаши» жизнь некоего англичанина, страстно желающего покинуть свое тело, чтобы ты мог в него перебраться. Ты увидишь лишь разрозненные фрагменты, ибо на это уходит много энергии, а сил у нас обоих немного.

Помолчав, он продолжил с легкой улыбкой: — Это усилие положит конец моей нынешней жизни, и я рад, что имею возможность поставить себе в заслугу это последнее задание. Благодарю тебя, Брат, за эту возможность. Когда ты вернешься из астрального путешествия, рядом с тобой будет мертвец.

«Хроники Акаши»! Какой это удивительный источник знаний! Как трагично, что люди вместо возни с атомными бомбами не занимались исследованием ее возможностей. Все, что мы делаем, все, что происходит, неизгладимо запечатлевается в Акаше, этом таинственном носителе информации, насквозь пронизывающем всякую материю. Каждое движение на Земле от самого ее зарождения открывается глазам тех, кто должным образом подготовлен. История всего мира лежит перед теми, чьи глаза раскрыты. Древнее пророчество утверждает, что после окончания этого столетия ученые смогут использовать «Хроники Акаши», чтобы заглянуть в историю. Интересно было бы узнать, что на самом деле сказала Антонию Клеопатра, каковы в действительности были знаменитые высказывания мистера Гладстона. Лично мне было бы очень приятно увидеть физиономии моих критиков, увидевших, какими они оказались ослами, и вынужденных, в конечном счете, признать, что я писал правду, но как это ни прискорбно, к тому времени никого из нас здесь уже не будет.

Но можем ли мы яснее рассказать, что такое Хроники Акаши? Все происходящее «запечатлевается» в этом носителе информации, который пронизывает насквозь даже воздух. Стоит раздаться какому-нибудь звуку или начаться какому-либо действию, как он уже там на вечные времена. С помощью соответствующих инструментов видеть ее может всякий. Рассмотрим ее в категориях света или тех колебаний, которые мы называем светом и зрением. Свет распространяется с определенной скоростью. Как известно любому ученому, ночью мы видим звезды, которые, возможно, уже давно не существуют. Некоторые звезды удалены от нас настолько, что их свет, достигший нас только сейчас, начал свой путь еще до зарождения Земли. Мы не можем узнать, что та или иная звезда погасла около миллиона лет назад, поскольку ее свет будет доходить до нас, возможно, еще миллион лет. Легче будет вспомнить о звуке. Мы видим вспышку молнии и спустя некоторое время слышим гром. Причиной этого отставания является запаздывание звука. Так вот, именно запаздывание света делает возможным существование инструмента, которым можно воспользоваться, чтобы заглянуть в прошлое.

Если бы мы могли мгновенно переместиться на планету, отдаленную настолько, что свету понадобится год, чтобы преодолеть расстояние до нее от планеты, которую мы только что покинули, то там мы увидели бы свет, ушедший в путь год назад. Если бы мы располагали пока еще воображаемым сверхмощным, сверхчувствительным телескопом, который можно было бы навести на любой участок поверхности Земли, мы бы увидели там события годичной давности. Окажись мы способными переместиться с телескопом на планету, удаленную от Земли на расстояние в миллион световых лет, мы увидели бы Землю, какой она была миллион лет назад. Перемещаясь все дальше и дальше, разумеется мгновенно, мы бы в конечном счете, достигли точки, из которой увидели бы момент зарождения Земли и даже Солнца.

Именно это и способствует созданию Хроник Акаши. В результате специальной подготовки мы можем переместиться в астральный мир, где нет ни времени, ни пространства, где вступают в силу иные «измерения». И тогда человек видит все. Иное Время и Пространство? Ну, в качестве простейшего примера, предположим, что у нас есть одна миля тонкой нити, хотя бы обычной швейной. Вам надо переместиться из одного конца в другой. По земным законам мы не можем ни пройти сквозь нить, ни обойти ее по окружности. Придется проделать весь путь в милю вдоль одной стороны нити и еще одну милю — вдоль ее другой стороны. Такой путь долог. В астрале же нам надо только переместиться сквозь нее. Пример прост, но перемещение сквозь Хроники Акаши столь же просто, если знаешь, как это сделать!

Хроники Акаши нельзя использовать для недобрых целей, их нельзя использовать для получения сведений, могущих повредить другим. Нельзя также без особого разрешения разглядывать и в дальнейшем обсуждать личные дела человека. Можно, разумеется, видеть и обсуждать вещи, по праву принадлежащие истории. Сейчас же я собирался увидеть фрагменты личной жизни другого человека и после этого окончательно решить, стану ли я перебираться в другое тело вместо своего. Мое быстро приходило в негодность, и для того, чтобы исполнить стоящее передо мной задание, мне надо было иметь тело, которое помогло бы мне преодолеть трудные времена, пока я не заменю его молекулы своими.

Я уселся поудобнее и приготовился слушать слепого ламу.

Глав 8ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В НОВОЕ ТЕЛО

Солнце медленно уходило за дальний горный хребет, высвечивая устремленные ввысь пики запоздалым сиянием. Легкий шлейф снежной пыли, вьющийся у заоблачных вершин, ловил угасающие лучи света, отражая его мириадами оттенков, покорных капризам тихого вечернего ветерка. Глубокие пурпурные тени украдкой выползали из ущелий и впадин, словно некие живые существа на свои ночные игры. Понемногу бархатная тьма окутала подножие Поталы, забираясь все выше, пока последний солнечный луч не отразился только на ее золотых крышах. Под конец и их поглотила нарастающая темнота. Один за другим замигали огоньки, словно живые самоцветы, щедрой рукой разбросанные во мраке. Горная стена Долины возвышалась сурово и неприступно, и свет за нею становился все слабее. Здесь, в нашей горной обители, мы уловили последний солнечный лучик над высоким перевалом. Затем и мы погрузились в темноту. Свет был не для нас. Мы отказывали себе во всем из страха выдать местонахождение нашего святилища. Для нас существовал только мрак ночи и мрак наших мыслей при виде предательски оккупированной родины.

— Брат, — сказал слепой лама, о чьем присутствии я почти забыл, углубившись в собственные невеселые мысли. — Брат, нам пора.

Оба мы сели в позу лотоса и начали медитировать на том, что нам предстояло сделать. Ласковый ночной ветерок тихо и восторженно посвистел, играя в скальных расщелинах и выступах и нашептывая что-то у нашего окна. Одним довольно приятным броском, который так часто сопровождает подобное высвобождение, слепой лама — а теперь уже не слепой — и я взлетели над нашими земными телами в простор иной сферы.

— Хорошо снова стать зрячим, — сказал лама, — потому что начинаешь ценить зрение лишь тогда, когда его теряешь. И мы поплыли вдвоем знакомым путем к тому месту, которое мы называли Залом Памяти. Войдя в его тишину, мы увидели других, также занятых исследованиями в Хрониках Акаши. То, что видели они, для нас осталось неведомым, так же как и наши картины будут невидимыми для них.

— Откуда мы начнем, Брат? — спросил старый лама.

— Мы не хотим никакого вмешательства, — ответил я, — но нам надо знать, с каким человеком нам придется иметь дело.

Некоторое время между нами царило молчание, а перед нашими глазами открывались четкие и ясные образы.

— Эх! — воскликнул я, в замешательстве вскакивая на ноги. — Да ведь он женат. А мне что с этим делать? Я ведь монах, давший обет безбрачия! Нет, я отказываюсь.

И я было отвернулся, охваченный тревогой, но замер, увидев, как старец буквально трясется от смеха. Его веселье было столь велико, что некоторое время он не мог вымолвить ни слова.

— Брат Лобсанг, — с трудом выговорил он наконец, — ты очень оживил мои последние дни. Я было подумал, что на тебя набросились целые сонмища дьяволов, — так высоко ты подпрыгнул. Так вот, Брат, никакой проблемы здесь нет, но сначала позволь мне дружески тебя «уколоть». Ты рассказывал мне о Западе и тамошних странных верованиях. Позволь же мне процитировать тебе это: «Брак у всех да будет честен» (Евр. 13,4). И снова его одолел приступ смеха, и чем мрачнее я на него смотрел, тем больше он смеялся, пока не смолк в изнеможении.

— Брат, — продолжал он, когда снова мог говорить, — те, кто нами руководит и нам помогает, учли и это. Ты и эта женщина можете жить вместе, сохраняя чисто дружеские отношения, ибо разве не живут временами так же наши монахи и монахини под одной крышей? Не будем же искать трудностей там, где их нет. Вернемся к Хронике.

Я покорно кивнул, не удержавшись от глубокого вздоха. Слов у меня просто не было. Чем больше я обо всем этом думал, тем меньше мне это нравилось. Я подумал о моем Наставнике, ламе Мингьяре Дондупе, о том, как он сидит где-нибудь в блаженном покое Страны Золотого Света. Выражение моего лица становилось, должно быть, все мрачнее, потому что лама снова начал смеяться.

Дата добавления: 2015-11-04; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав


6096660315510878.html
6096711105366372.html
    PR.RU™