Глава 18 АВГУСТ–СЕНТЯБРЬ 1999 ГОДА

Предыдущая6789101112131415161718192021Следующая

Лондон, 12 августа 1999 года

Уважаемый мистер Заилль,

Несколько раз мне хотелось позвонить Вам после похорон моего отца, чтобы поблагодарить за прочувствованную речь, произнесенную Вами в церкви. Должен сказать, что для нас большое утешение – знать, что наш отец был столь уважаем и любим в вашей индустрии.

Мне было очень приятно побеседовать с Вами после похорон; сожалею, что Вы исчезли прежде, чем мы закончили разговор. Как Вы помните, мы обсуждали мою работу – мою рукопись – и, похоже, Вас она заинтересовала. Вы также упомянули своего племянника Томми, который, по Вашим словам, лучше, чем Вы, разбирается в работе телеиндустрии.

Следуя Вашему совету, я закончил сценарий и послал его Вашему племяннику, звезде «Би–би–си», но, к сожалению, должен Вам сообщить, что он вернул ее мне, не прочитав, с весьма краткой запиской. Может быть, Вы забыли рассказать ему о моем сценарии?

Мне не удалось поговорить о моей работе с Вами или с ним, поэтому в лучших традициях голливудских стяжателей, я подумал, что следует «разрекламировать» сценарий в одном кратком абзаце. Вот он:

Как–то вечером парочка пожилых приятелей напиваются и по дороге домой снимают малолетнюю шлюху. Добравшись до дома, они забавляются с наркотиками, к которым непривычны, и в результате один из них умирает. Один их друг впадает в панику, но другой не теряет головы – он звонит молодому парню, который ему кое–чем обязан, и просит о помощи. Вместе они перевозят тело в другое место, и когда того приятеля находят, все решают, что это несчастный случай: покойный был один, никакого скандала. Но они не подозревают, что сын покойного проснулся посреди ночи – они даже не знали, что он был в доме, – и все слышал и видел. Сын размышляет, не следует ли позвонить в полицию и обо всем рассказать, но в конце концов решает этого не делать, поскольку сознает, что эти два приятеля могут ему помочь. Они соглашаются, жизнь продолжается и все прекрасно. Никто никогда ничего не узнает.

Вот и все, мистер Заилль! Вам нравится? Я также прилагаю копию полной версии сценария и повторно отправляю его Вашему племяннику с более убедительной запиской. Уверен, Вы сможете помочь с финансированием съемок. С нетерпением жду Вашего ответа.

С наилучшими пожеланиями,

Ли Хокнелл.

Я пригласил Мартина к себе выпить, решив, что привычная уютная обстановка моего дома – более подходящее место, чтобы выслушать плохие новости, нежели стерильная атмосфера офисов телестанции. Я понимал, как он все это воспримет; пожилой человек, привыкший быть в центре внимания, приученный к тому, что люди ловят каждое его слово, какими бы нелепыми слова эти ни были, внезапно становится безработным, брошенным на произвол судьбы. Он сойдет с ума. И дело не в деньгах – мы ему практически ничего не платили, он вполне обеспеченный человек. Он заработал себе приличную пенсию, у него есть свой дом, заполненный хорошей живописью и objeсts d’art[78], которые со временем не дешевеют. Такой образ жизни он любил высмеивать в других, но его самого он устраивал. Мне хотелось надеяться, что он воспримет новость спокойно, хоть я в этом и сомневался.



Я не рассчитывал, что вместе с ним придет Полли, и это отчасти расстроило заготовленную речь. Полли – вторая жена Мартина, они женаты семь лет. Нет нужды говорить, что она моложе его – ему шестьдесят один, а ей всего тридцать четыре. Его первая жена, Анджела, с которой я никогда не встречался, была с ним бо́льшую части его парламентской карьеры, но они разошлись вскоре после того, как он снова стал частным лицом. Когда отпала нужда убеждать людей в собственном счастливом браке, он развелся с ней, открыл охоту на молодое поколение и без особых затруднений подцепил Полли; знаменитости всегда привлекают внимание. Я мало знал о ее прошлом, за исключением того, что она хорошо разбирается в искусстве – она работала в картинной галерее во Флоренции, строительство которой я финансировал в 1870–х годах, – и в музыке, что большая редкость среди дам ее поколения. Разумеется, она вышла за Мартина ради его денег, но и он кое–что получил взамен. Он явно наслаждался статусом стареющего ухажера молодой красивой женщины и тем, что она позволяет ему находиться рядом; осмелюсь заметить, что и она могла кое–чему его научить.

– Мартин, – сказал я, бодро открывая дверь, и, – Полли, – тут же пробормотал я. Моя улыбка слегка застыла – я пытался оценить, как это может сказаться на встрече. – Я так рад видеть вас обоих.

– Взаимно, – ответил он, входя в квартиру и вертя головой во все стороны, чтобы понять, есть ли тут кто–нибудь еще или появилось ли что–нибудь новое, что стоит рассмотреть. У него была привычка брать мои вещи, внимательно их изучать, а затем сообщать мне, что либо у него есть такое же, но получше, либо что он мог бы достать мне такую же вещь за полцены. Это была одна из наименее привлекательных его черт.

Я провел их в гостиную и предложил выпить. Мартин, как всегда, хотел виски, а Полли ни с того ни с сего попросила мятный джулеп.

– Что? – удивленно спросил я, поскольку я не планировал устраивать коктейльную вечеринку или сцену из «Великого Гэтсби».

– Мятный джулеп, – повторила она. – Бурбон, листья мяты, толченый лед…

– Я знаю, из чего он состоит, – быстро ответил я. – Просто удивился, что вы захотели именно его. – Мне пришло в голову, что я не пил мятный джулеп с двадцатых годов. – И, если честно, сомневаюсь, что у меня есть мята.

– А бурбон у вас есть?

– Разумеется.

– Тогда бурбона. Чистого.

От коктейля до чистой выпивки, странно. Я отправился в кухню и приготовил напитки. Когда я вернулся, Мартин стоял в углу с чугунным подсвечником в руках; он перевернул его и внимательно изучал, оставив при этом в нем все три свечи, так что маленькие обломки застывшего воска рассыпались по ковру. Я с грохотом поставил поднос, надеясь, что он повернет подсвечник как надо.

– Где вы это взяли? – спросил он, возвращая подсвечник в нормальное положение, но при этом царапая металл, чтобы посмотреть, сойдет ли с него что–нибудь. – У меня был точно такой же, но краска слезала, если поскрести.

– Тогда, быть может, не следовало его скрести, – сказал я, слегка улыбнувшись, и сел, а Полли развернулась, чтобы лучше видеть мужа. – Это похоже на старый анекдот про человека, который пришел к доктору и сказал: «Мне больно, когда я делаю рукой вот так».

Я наблюдал, как он ставит подсвечник на место, и вспоминал, что предмет этот был свадебным подарком моей некогда тещи Маргериты Флеминг, на безумной дочери которой, Эванджелине, я имел глупость жениться в начале XIX века. Один из немногочисленных памятных сувениров, оставшихся от того злосчастного швейцарского брака, закончившегося тем, что Эванджелина сбросилась с крыши санатория, в который ее поместили. Я сам ее туда отправил, разумеется, – после того, как она попыталась убить меня, глупая девчонка, решив, что я вступил в сговор с Наполеоном, хотя у меня с этим человеком не было ничего общего. После ее смерти я избавился от большей части нашей собственности, не желая вспоминать эту мрачную полоумную юродивую, но сохранил подсвечник, потому что он был исключительно красив и всегда вызывал восхищение моих гостей.

– Это был свадебный подарок, – ответил я, когда он снова спросил меня, где я его раскопал. – Моей бывшей тещи, да упокоится она с миром. – Они оба печально кивнули, уставившись на секунду в пол – из уважения к покойным родственникам, хотя те скончались два столетия назад. Видимо, подумали о моей последней жене, о которой я им рассказывал. Нечто вроде минуты молчания в память о них, и мне хотелось прервать ее, поскольку те люди не заслуживали таких знаков уважения. – Мне кажется, прошли века с тех пор, как мы собирались вместе, – бодро сказал я, вспоминая наши оживленные обеды наверху. – И бог знает, сколько времени прошло с тех пор, как я приглашал вас к себе.

– Вы все еще встречаетесь с Тарой Моррисон? – спросила Полли, наклоняясь вперед. Что–то заставило меня взглянуть на ее руки – нет ли у нее диктофона.

– О, нет, – со смехом ответил я. – Мы довольно давно не виделись. Боюсь, теперь это вряд ли возможно.

– Какая жалость, – ответила она; я заподозрил, что она входит в число поклонниц колонки «Тара говорит». Я представил себе, как она следует правилам Тары для живущих в навязчивых состояниях. Когда мы последний раз с ними обедали, она не могла оторвать глаз от знаменитости, а после обеда загнала ее в угол, испрашивая матримониального совета у женщины, которая никогда в жизни не имела постоянных отношений.

– Мне казалось, вы – прекрасная пара, – великодушно добавила она.

Я пожал плечами:

– Не знаю. – Меня удивило, что я внезапно подумал о Таре почти с сожалением. Мне пришло в голову, как часто думал я о ней, как сильно она меня восхищала и одновременно раздражала, и насколько радовала меня перспектива заполучить ее обратно на телестанцию. Я слегка поежился. – Мы оба очень занятые люди, – сказал я, – особенно Тара. У нее так много дел, что сложно найти время побыть вместе. К тому же она слишком много времени обдумывает каждое свое заявление, ей это нелегко дается. Да к тому же разница в возрасте.

– О, какая чепуха, – раздраженно сказала Полли, я тут же осознал свой faux pas, посмотрев на неравную пару, сидящую передо мной. – Возраст не имеет никакого значения. Да и не похоже, что вы намного старше ее. Ей должно быть уже за тридцать. А вы, держу пари, родились уже после войны.

Я открыл рот и задумался над этим.

– Я родился в сорок третьем, – честно признался я.

– Ну и вот. Сколько же вам тогда? Пятьдесят шесть?

– Пятьдесят шесть, – кивнув, подтвердил ее муж, точно живой калькулятор.

– Ну и вот, – повторила она, не желая признавать поражение. – Вы же понимаете? Не такая уж большая разница.

Я пожал плечами и решил сменить тему. Я понимал, что Мартину этот разговор не слишком приятен – тема возраста раздражала его. Он как–то признался, что с девятнадцати лет впадал в депрессию всякий раз, когда становился на год старше. Дни рождения повергали его в уныние; теперь, разумеется, с высоты шестидесяти одного года, он оглядывался назад на десять, двадцать, тридцать лет, понимая, как молод он тогда был, но не осознавал, насколько все это относительно. Если бы он только мог себе представить, каково это – стоять на пороге четвертого века, – вот тогда бы он в самом деле почувствовал себя старым.

Быть может, вопрос возраста был столь болезненным для Мартина еще и потому, что он сомневался в верности Полли. Несколько месяцев назад, когда мы с ним немного выпили, он сказал, что подозревает Полли в романе с курьером нашей станции. Этому парню – я разыскал его несколько дней спустя – было не больше девятнадцати, высокий и красивый, довольно самоуверенный тип; это, должно быть, и привлекало тех, с кем он работал. Мартин хотел, чтобы я уволил Дэниела – так звали парня, – я отказался, и это несколько омрачило нашу дружбу. Я считал, что не вправе уволить его, поскольку он справляется со своей работой, а из того, что я слышал от его начальника, работал он действительно хорошо, тем более, что обвинения против него совершенно бездоказательны. Позже от кого–то на станции я узнал, что у Полли и Дэниела был даже не роман, а лишь небольшое «приключение», но я больше не разговаривал на эту тему с Мартином, который теперь, похоже, притворялся, будто ничего и не было. Так или иначе, я знал, что юность – Юность по самой своей природе – чертовски раздражает его.

– Я хотел поговорить о программе, – начал я, когда мы покончили с обязательными светскими формальностями. – О том, как его развивать. Как менять формат. – Слова слетели у меня с языка, и я сам испугался их, поскольку приготовил иное, совершенно адекватное вступление, а вместо этого сказал такое, из чего следовало, что я считаю шоу проблемой.

– Самое время, – сказал Мартин, всегда готовый поговорить о своей карьере. – Не знаю, как вы, Матье, а я считаю, что мы уже сделали, все что могли. Буду с вами совершенно откровенен.

– Вы так считаете? – изумленно спросил я.

– Именно, – твердо ответил он. – Я и сам как раз намеревался обсудить это с вами. Мы с Полли уже говорили на эту тему, и у нас возникла отличная идея. Настоящий прорыв. Надеюсь, вы это поймете, – добавил он с видом человека, который на самом деле надеется, что я пойму, насколько это важно.

Он хочет подать в отставку, обрадованно подумал я. Он хочет подать в отставку!

– Нас нужно передвинуть в прайм–тайм, – заявил он с улыбкой, словно преподнося мне свое имя в сиянии софитов. – Мы перенесем шоу в прайм–тайм и сделаем его на час длиннее. Группа гостей каждую неделю. Публика в студии. – Он наклонился вперед, точно собирался водрузить вишенку на верхушку торта. – Я могу перемещаться по студии с микрофоном! – радостно добавил он. – Подумайте об этом. Это грандиозно.

Я кивнул:

– Хорошо. Это, конечно же, идея.

– Матье, – мягко сказала Полли и мне почему–то показалось, что если я вдруг соглашусь на эту абсурдную затею, то она предложит себя в качестве продюсера. Жаждущих получить работу я распознаю невооруженным взглядом. – Формат, в котором мы работаем… он отжил свое. Все это понимают.

– О, согласен, – сказал я. – Это не вызывает сомнений.

– Но нам все еще есть, что предложить. У нас есть своя аудитория. Нам просто нужно модернизировать программу, вот и все. В роли политиков выступают люди все более далекие от стоящих у власти, а Разгневанный Либерал… ну, вы же видели, кто у нас был на прошлой неделе? – Я покачал головой – я редко смотрю телевизор, если могу этого избежать, и уж тем более – свою станцию. – Ведущий детской телепередачи, – сказала она, печально качая головой. – Какой–то младенец семнадцати лет с белокурыми кудряшками и ямочками на щеках. Выглядел так, будто он пробуется на роль Оливера[79]. Мы спросили, что он думает о евро и все, что он выдал: надо заменить портрет королевы на Спорти Спайс[80]. – (Снова – «мы»). – Право, Матье. Мартин не должен интервьюировать таких людей. Это ниже его достоинства.

– Да, это так. Я понимаю, – ответил я. Я не мог с ней не согласится. В свои лучшие годы Мартин прекрасно справлялся с работой. Он развлекал всех своими безумными взглядами, но при этом всегда задавал правильные вопросы и сразу же замечал лицемерие, скрывающееся под тщательно прописанными, хорошо подготовленными, придуманными Центральным офисом, одобренными шефом ответами. Без сомнения, то, чем он занимался сейчас, лишь принижало его прошлые заслуги. Но он старел и уже утратил былую проницательность; я стал задумываться – а если он не просто шокирует, а и в самом деле верит в то, что говорит? Я уже подозревал, что так оно и есть. Возраст озлобил его. Я отказался от всех своих заготовок и решил попробовать иную, более опасную, тактику.

– Вы когда–нибудь ощущали себя старым? – тихо спросил я, откинувшись в кресле и подливая себе в стакан воды из бутылки. Капля брызнула мне на щеку, и я медленно ее вытер, избегая смотреть на них.

– Я – что? – изумленно спросил Мартин. – Чувствую ли я себя…

– Иногда, – сказал я, повысив голос и глядя в пространство, – я чувствую себя ужасно старым. Мне хочется бросить все и уехать… не знаю, на юг Франции или еще куда. Пляжи, Монако. Знаете, я никогда не бывал в Монако, – задумчиво добавил я, и в самом деле озадачившись, почему же я там не был. Хотя времени у меня, разумеется, в избытке.

– Монако, – повторила Полли, глядя на меня так, точно я сошел с ума.

– Вам никогда не хотелось просто жить в свое удовольствие? – спросил я, глядя в глаза Мартину. – Высыпаться по утрам? Делать, что хочешь? Не проверять все время рейтинги. Носить весь день рубашку с расстегнутым воротничком.

– Нет, – нерешительно ответил Мартин. – Да нет, нет, в самом деле. Я хочу сказать, мне нравится… Почему вы спрашиваете?

– Шоу не работает, Мартин, – четко произнес я. – И дело не в гостях, и не во времени выхода в эфир, и не в семнадцатилетках с ямочками, и не в формате, и даже не в вас. Просто оно изжило себя, вот и все. Вспомните все самые знаменитые телепрограммы последних тридцати лет. «Даллас», «Ваше здоровье!»[81], «Шоу Бадди Риклза». Все они когда–нибудь заканчиваются. Вне зависимости от того, насколько были хороши, насколько их любила публика. Иногда просто понимаешь, что все кончено. Настало время прощаться.

На минуту воцарилась тишина – они пытались обдумать мои слова. В итоге Полли заговорила первой.

– Вы хотите сказать, что закрываете шоу? – спросила она. Я промолчал, лишь слегка поднял брови.

– Давайте не будем перегибать палку, – сказал Мартин; лицо у него слегка покраснело – без сомнения, ему хотелось, чтобы этих двадцати минут и вообще всего разговора не было. – Я лишь хотел сказать, что мы могли бы сделать его немного поживее. Я не хотел, чтобы вы подумали, будто…

– Мартин, – оборвал его я, – боюсь, что именно поэтому я пригласил вас сегодня. Вас обоих, – великодушно добавил я, хотя решительно не собирался обсуждать эти вопросы с Полли. Я полагал, что этим он займется сам. – Мне очень жаль, но шоу закончено. Мы его закрываем. Мы обсудили этот вопрос и поняли, что пришло время для достойного ухода.

– А что же я буду делать? – спросил он. Казалось, он всем телом вжался в кресло, плечи повисли, кожа побледнела и пошла пятнами; он смотрел на меня так, точно я его отец или агент, кто–то ответственный за его будущую карьеру. – Вы ведь не собираетесь засунуть меня в какую–нибудь чертову викторину? А для документальных фильмов у меня не хватает терпения. Ведущим, я полагаю. Я мог бы делать новости. Вы об этом думаете?

Он хватался за соломинку, и на миг я испугался, что он заплачет.

– Ничего, – сказала Полли, констатируя за меня очевидное. – Ты ничего не будешь делать. Тебя только что уволили. Верно, Матье?

Я тяжело выдохнул носом и уставился в пол. Терпеть не могу подобные ситуации, но мне приходилось так делать и раньше, если возникала необходимость, и, клянусь, я смогу с этим справиться и теперь.

– Да, – сухо сказал я. – Боюсь, так оно и есть, Мартин. Мы прекращаем действие контракта с тобой.

Ни одна уважающая себя свинья не стала бы жить в квартире моего племянника Томми.

Пару лет назад, когда, он записал хитовую пластинку, у него хватило благоразумия вложить деньги в недвижимость и приобрести пентхаус с двумя спальнями и видом на Темзу. Единственная ценность, которой он владел, и мне казалось невероятным, что за все это время он так и не продал ее, чтобы спустить деньги на свои химические потребности, предпочитая одалживаться у меня, вызывая мое негодование. Я подозревал, что владение собственностью является для него символом стабильности, в которой он так отчаянно нуждался.

В его квартире были высокие потолки и роскошные окна, из которых открывался вид на реку. Они занимали почти всю стену, от пола до потолка, и я, как ребенок, стоял перед ними, наклонившись вперед, положив руки на стекло, и смотрел вниз, наслаждаясь упоительным головокружением. Сама же гостиная, в которой я находился, была ужасна – я мог лишь удивляться, кто или что за разновидность амебы может жить здесь, не испытывая желания залезть под душ каждые пять минут. Некогда приличный диван был завален газетами и модными журналами, пол усыпан бутылками, опрокинутыми банками и стаканами, большая часть которых была забита раздавленными окурками и/или остатками косяков. В углу рядом с большим захламленным креслом валялся использованный презерватив; я смущенно уставился на него, пораженный грязью, меня окружающей. И это, изумленно подумал я, человеческий дом.

Я открыл окно – оно выходило на узкий, обнесенный перилами балкон – и вышел наружу. Внизу по Темзе плыла лодка, по набережной прогуливались парочки и семейства. Вдалеке виднелся Тауэрский мост и Парламент – этот вид всегда производил на меня впечатление.

– Дядя Мэтт.

Я повернулся и увидел Томми – он вышел из спальни в одних шортах, натягивая через голову белую – в кои–то веки – футболку. Он собрал свои длинные, до плеч, волосы в конский хвост, однако несколько прядей выбились и обрамляли, бледное, как у призрака, лицо. Глаза у него были красные, обведенные темными кругами, но еще краснее был нос – нервно подергиваясь, он пламенел от излишеств последнего времени. Я покачал головой – мне стало жаль его; всякий раз, когда, как я считал, мы могли бы как–то сблизиться и он мог бы выжить, случалось что–нибудь подобное, и я понимал, что все тщетно. Он был похож – я отнюдь не склонен к гиперболам – на саму Смерть.

– Как ты можешь?.. – начал я, окидывая взглядом Вьетнам, окружавший меня, но он поспешно оборвал меня.

– Прошу тебя, не начинай, – раздраженно сказал он. – Мне и без того фигово. Небольшая вечеринка прошлой ночью. Очень поздно лег.

– Ну слава богу, что у тебя не всегда так, – сказал я. – А то ты здесь подхватишь «черную смерть» или что–нибудь в этом роде. А мне довелось повидать, что она делает с людьми; в этом нет ничего хорошего.

Он расчистил немного места, я нервно присел на краешек дивана, а он устроился в позе лотоса в кресле, поджав под себя ноги, чтобы согреться. Я хотел было предложить закрыть окно, но решил, что не стоит – здесь и так не хватало кислорода, – а когда посмотрел на него, мое внимание снова привлек презерватив, жалко валявшийся неподалеку от него. Томми проследил за моим взглядом, затем взял газету, бросил ее поверх, и широко улыбнулся. Я подумал: как же долго резинка будет там валяться, погребенная под прессой, разводя на ковре колонии бог знает каких бактерий.

– У нас проблема, – сказал я, и он широко зевнул.

– Я знаю, – ответил он. – Я тоже получил письмо.

– От Хокнелла?

– Именно.

– Со сценарием?

– Он прислал его, но у меня не было времени читать. Было некогда с вечеринкой и все такое, к тому же я работаю по восемнадцать часов в день всю неделю.

– Ну а я прочел.

– И?

– О, полная чепуха, – невольно рассмеялся. – Я хочу сказать, он вообще ничего из себя не представляет. Мы не можем себе позволить продюсировать такое… – я покачал головой. – Некоторые диалоги…

Дверь одной из спален открылась, и оттуда появилась молодая женщина, облаченная в мужские трусы и майку. Она вышла не из комнаты Томми, и явно не была беременна, поэтому я понял, что это не Андреа. Она показалась мне смутно знакомой – певица или актриса, что–то в этом роде. Я знал ее по таблоидам и глянцевым журналам – ее естественной среде обитания. Она бросила на нас взгляд, плечи ее страдальчески обмякли, и она со стоном вернулась в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Томми посмотрел, как она уходит, достал пачку сигарет и закурил. Его ресницы слегка затрепетали, когда первая порция никотина вошла в легкие.

– Это Мерседес, – пояснил он, кивнув на закрывшуюся дверь.

– Какая Мерседес? – спросил я.

– Просто Мерседес, – поджал плечами он. – Обходится без фамилии. Как Шер[82] или Мадонна. Ты должен ее знать. Лучшие продажи среди танцевальных записей в этом году. Она здесь с Карлом и Тиной из моего шоу. Они вчера вечером пересеклись. Вот повезло ублюдку.

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал я, не желая вникать в сексуальные экзерсисы молодежи. – Вернемся к Ли Хокнеллу…

– Да пошел он, – просто сказал Томми, отмахнувшись от меня. – Скажи ему, что его сценарий – дерьмо и нет ни малейшего шанса, что ты или я будем заниматься этим. Что там он собирается делать, идти в полицию?

– Вообще–то может, – сказал я.

– С чем? У него нет доказательств. Не забывай, ты не убивал его отца. И я тоже. Мы просто разрулили ситуацию, вот и все.

– Но это нарушение закона, – сказал я. – Послушай, Томми. Меня совершенно не заботит, что он может сделать или не сделать. В свое время мне доводилось сталкиваться с куда более крутыми мерзавцами, поверь мне, и я бывал в куда более неприятных ситуациях, чем эта. Просто мне не нравится, когда меня шантажируют, вот и все, я хочу избавиться от него. Я не люблю… сложности. Справлюсь я сам, тебе нет нужды беспокоиться, но я хотел убедиться, что ты сознаешь, что происходит.

– Отлично, спасибо, – сказал он и на минуту замолчал. Я встал, собираясь уходить.

– Как… Андреа? – спросил я, сообразив, что никогда раньше не осведомлялся о ней.

– Она здорово, – ответил он, его глаза оживились, когда он посмотрел на меня. – Уже на шестом месяце. Отлично выглядит. Она скоро придет – если хочешь, подожди немного, познакомишься.

– Нет–нет, – сказал я, надеясь преодолеть море хлама, преграждавшего мне путь к двери. – Все в порядке. Я приглашу вас обоих на ужин или еще куда–нибудь в ближайшее время.

– Отлично.

– Созвонимся, – сказал я, закрывая за собой дверь и возвращаясь в почти стерильную атмосферу лестничной клетки. Я глубоко вздохнул, выкинул из головы Ли Хокнелла до конца дня и направился вниз, к дневному свету и свежему воздуху.

– Ну как прошло? Он вел себя достойно или пытался устроить драку?

Я вздохнул и оторвал взгляд от заметок, которые делал для сегодняшнего совещания. Мне пришло на ум, что хотя я обычно оставляю дверь открытой, Кэролайн – единственный сотрудник станции, который даже не изображает попытку постучать, когда входит. Она просто врывается в кабинет, оставляя хорошие манеры по другую сторону двери.

– Мартин был мне хорошим другом, – с упреком сказал я, споткнувшись на времени. – Он – мой хороший друг. И дело тут не в достоинстве. У человека отняли работу. В один прекрасный день такое может случится и с вами, и тогда вы не будете так шумно радоваться.

– Я вас умоляю, – сказала она, падая в кресло перед моим столом. – Он просто старая калоша, и без него нам будет лучше. Теперь мы сможем найти кого–нибудь поталантливее. Надо этим заняться. Тот парнишка, Дэнни Джонс? Которого Мартин интервьюировал на прошлой неделе? С ямочками? Такой понравится молодежной аудитории. Мы должны заполучить его. – Она посмотрела на меня, и, должно быть, заметила в моих глазах ярость, желание взять ее за уши и выбросить в окно, потому что сдалась сразу же. – Хорошо, хорошо, сожалею, – быстро сказала она. – Я повела себя бестактно. Он ваш друг, и вы считаете, что вы в долгу перед ним. Как он воспринял это, плохо?

– Он не был в восторге, – честно сказал я. – Но, признаться, мало говорил. Полли, его жена – вот она возмущалась бурно. Ее это задело куда сильнее.

После того, как я сказал Мартину, что в его услугах больше не нуждаются, Полли и в самом деле выказала куда больше гнева. Пока ее муж сидел, растекшись по креслу, прижав руку ко лбу, словно обдумывая свое будущее – или отсутствие такового, – она пошла в наступление, обвиняя меня в предательстве и полном идиотизме. Она сказала, что мы должны быть благодарны ее мужу за его многолетнюю службу – тут она, пожалуй, хватила, – и что мы за дураки, раз не способны понять, какую ценность он представляет для станции. По ее поведению было ясно: больше всего ее беспокоит, что теперь от ее мужа не будет никакого проку, она опасалось, что его перестанут приглашать на вечеринки деятелей шоу–бизнеса, приемы и торжественные церемонии, поскольку его звезда потускнеет и любое знакомство будет сопровождаться фразой «А вы случайно раньше не?..» Она была молода и теперь застряла с Мартином навсегда.

– Да пошла она, – сказала Кэролайн. – Она меня волнует меньше всего.

– Она рассчитывала стать продюсером, – сказал я, и она громко расхохоталась. – Почему вам смешно? – недоуменно спросил я.

– Ну–ка скажите мне, – ответила она, – она работает на телевидении?

– Нет.

– Она когда–нибудь работала на телевидении?

– Нет, насколько я знаю.

– Она вообще когда–нибудь работала?

– Да. Она работала в сфере культуры. И всегда крайне интересовалась шоу Мартина, – сказал я, удивляясь, зачем я объясняю все это Кэролайн.

– Точнее, его банковским счетом, – сказала она, покачав головой. – Этим он ее и удерживал. Продюсирование! – хмыкнула она. – Что за нелепая мысль.

Я встал из–за стола и, присев на его краешек, гневно посмотрел на нее сверху вниз.

– Вы забыли наш первый разговор? – спросил я ее. – Вы забыли, как пытались убедить меня дать вам ответственный пост в этой организации, хотя у вас совершенно не было опыта?

– У меня годы опыта работы в управлении в…

– Торговле грампластинками! – закричал я, окончательно теряя терпение; редкий случай. – Это совершенно иной мир, детка. Может, от твоего внимания это ускользнуло, пока ты сидела здесь, щелкая каналами, но мы не продаем пластинки. А также книги, одежду, стереосистемы и постеры с двенадцатилетними поп–звездами. Мы – телестанция. Мы создаем телевизионное развлечение для масс. И ты не знала ничего об этом, когда я взял тебя, разве нет?

– Нет, но я…

– Помолчи. Ты просила дать тебе шанс, и я его тебе дал. Очень мило, что другим ты в этом отказываешь. Кажется где–то в Библии есть притча по этому поводу?

Она покачала головой, и я заметил, как она водит языком за щекой, размышляя над моими словами.

– Постойте–ка, – сказала она в конце концов. – О чем вы тут говорите? – Она испуганно посмотрела на меня: – Вы ведь не собрались… не собираетесь… только не говорите мне, что вы уволили его и наняли ее? Прошу вас, Матье, не говорите мне, что вы это сделали? – Я улыбнулся ей, слегка подняв бровь. Я заставил ее поволноваться. – О, ради бога, – сказала она. – Да что мы можем сделать с…

– Разумеется, я не нанимал ее, – сказал я, обрывая ее на полуфразе, иначе поток слов полился бы из ее рта и утопил меня. – Поверьте мне, Кэролайн, я никогда не дам серьезную работу тому, у кого нет в этой области никакого опыта. Работу ассистента – может быть, но ничего другого. Чтобы работать на таком уровне, ты должен знать, что делаешь.

Она скривила рот, а я отошел к окну и простоял там, глядя на улицу, пока не услышал, как она уходит; ее высокие каблуки цок–цок–цокали по деревянному паркету.


6098127798944494.html
6098201504316176.html
    PR.RU™